«… Разуму здесь нет места. Всё это слишком пугающе и беспредельно. Лучше пусть сожмётся и уйдёт куда-нибудь в укромный уголок меня-вселенной. Ещё дальше, ещё глубже несёт икарос…»

Лео Пинонсой, февраль 2010 год.

Первая церемония с маэстро Бенхамином

Мы долго ждём шамана. Лежу в тишине, сосредотачиваюсь и готовлюсь к церемонии. Но спокойствие никак не приходит. Волнение бродит по телу, появляются симптомы, как если бы я уже принял аяваску, — тошнота, спазмы в животе. Как ни странно, знакомые ощущения приводят меня в состояние отрешённости. Мне стало всё равно, почему опаздывает шаман, придёт ли он вообще. Лежу, созерцаю темноту, слушаю цикад. Но вот, наконец, Бенхамин приехал. Видимо, он очень стар или устал, ему помогают подняться в дом. Шаман первобытной наружности, со странным черепом древних божеств. Как мне уже потом рассказали, он один из последних потомственных шаманов, которому ещё в детстве привязывали ко лбу дощечку. В результате, у него плоский и покатый лоб и конусовидный череп, вытянутый к макушке. Либо это делали для того, чтобы освободить место и стимулировать рост определённых областей мозга, необходимых в работе целителя, либо в подражание изображениям древних богов. Или и то, и другое. Бенхамин сел, пробормотав приветствие и не вдаваясь в церемонии, достал аяваску. А она с дороги забродила и стала пузыриться через приоткрытое горлышко бурой пеной. «Какая будет аяваска, будет ли она крепкой?» — задавались мы вопросом перед церемонией. «Да, аяваска крепкая, очень крепкая», — мрачно прозвучал чей-то голос в тишине. Не особо церемонясь, Бенхамин слил пену в тазик для рвоты, выковырял что-то из горлышка, и залил всё обратно в бутылку. Всё просто и буднично. Я принял свою порцию, почти полный стаканчик и попытался проглотить. Что это? Это уже и не жидкость вовсе, а какая-то древесная каша, которую я в несколько глотков с трудом протолкнул внутрь себя. Вкус чудовищный и в то же время уже знакомый. Как это не похоже на праздничные церемонии у Хорхе. Похоже, детский сад закончился, начинается серьёзная работа. Это стало ясно сразу, ведь, несмотря на всё, от шамана веяло большой силой и уверенностью. Казалось, он проводил такие церемонии всегда. Всё, прочь мысли и сравнения, я в начале путешествия…

Тишина, сопение, зевки. Долго ничего не происходит. Очень хочется спать, из всех сил сдерживаюсь, чтобы остаться во внимании и не поплыть в сон. В какой-то момент понимаю, что не могу пошевелиться, я сплю очень глубоко и при этом осознаю себя. В теле стали разгораться центры, о которых я знал ранее, но не чувствовал их. В районе яремной ямки и кадыка образовалось нечто круглое и пульсирующее. Где-то сзади, в районе седьмого шейного позвонка, запульсировало в ответ на горячие прикосновения. В области пупка что-то сладостно скручивается и разгорается жаром. И опять непонятно, чего больше в этих ощущениях, боли или удовольствия. И понеслось. Я уговаривал себя: «Иди дальше, иди вглубь». Боль меня останавливала, но я растворял её в себе или себя в ней и шёл дальше. Темп икарос нарастает, Бенхамин перестал зевать, спать уже не хочется. Да ведь я уже сплю, а может, вообще, всегда спал, а теперь, наоборот, просыпаюсь. Постепенно боль ушла, забрав с собой моё тело, открывая пустоту, заполненную пульсацией и узорами. Они действительно выглядят так, как изображают здесь повсюду, на заборах, на стенах домов, в орнаменте национальной одежды. Темнота расписана белым переплетением узоров шипибо. Постепенно в узлах переплетений стали вспыхивать цвета. Появилась глубина. Зрелище захватывает внимание целиком и ведёт за собой. Я иду за ним, оставляя память о своём теле, о том, что я человек. Вместо головы вытянутый конус, в котором слоями плавают лепестки роз, пылая холодным красно-розовым огнём. И это больно, а может, просто очень необычно. Я стараюсь не пугаться, следовать своим ощущениям. От верха конуса расходится веер и распускается вдоль по позвоночнику фиолетово-розовым сиянием. Ага, про позвоночник вспомнил, а где всё остальное? Не знаю. Дальше, дальше, иди глубже. Страшно потерять последнее понятие о своей целостности и самости, но пустота властно зовёт. И нет сил и желания ей противиться…

Ушёл ещё глубже. Понимаю, что будто вывернулся наизнанку и созерцаю внутри себя вселенную. Она многомерна и неописуема. И великолепна. А в центре всего звенит голос Бенхамина. Ощущаю присутствие в себе каких-то существ, похожих на изображения то ли ангелов, то ли древних божеств. Гигантский крокодил, словно вытесанный из дерева, но, тем не менее, живой, лежит, сияющий темным маревом, провозглашая собой некий принцип или закон. Мне он понятен, но смысл этого закона целесообразен только в той вселенной, в которую я заглянул. И через несколько мгновений я забываю только что понятое, увлечённый новым восприятием. Крик младенца прорывается внутрь моего пузыря восприятия, вовлекая за собой лай собак и шум мотоциклов. Я воспринимаю их целиком собою, при этом кажется, что они раздаются где-то в глубине меня-сферы. Краешком сознания я понимаю, что это звуки снаружи, но потом эта «наружность» оказывается затерянной внутри меня, среди многих других центров, которые я могу воспринимать одновременно. Затем я выворачиваюсь обратно, и теперь я внешней поверхностью своего кокона воспринимаю звуки окружающего меня мира, а внутренней — невообразимый космос. А затем восприятие обратно поворачивается, и теперь космос снаружи, а окружающее внутри. И ритм смен синхронизируется с песней шамана. Разуму здесь нет места. Всё это слишком пугающе и беспредельно. Лучше пусть сожмётся и уйдёт куда-нибудь в укромный уголок меня-вселенной. Ещё дальше, ещё глубже несёт-зовёт икарос…

Ко мне прикоснулись и трясут. Долго не могу понять, какую часть меня трясут, и что значит: «Лео, вставай!«. Вдруг, одним рывком оказываюсь в сидячем положении. Передо мной Бенхамин. Правда, больше он похож на неандертальца и как-то странно искажён. Бенхамин притягивает мою голову и вдувает воздух в макушку. Горячий ветер проносится сквозь мои вселенные, внося в них порядок и направление. Запах дешёвого и крепкого одеколона «Agua Florida» — прекрасный маяк для того, чтобы не утонуть и не заблудиться в неизвестном. Этакая точка возврата, запаховый ключ.

Шаман умолк, но моё путешествие в полном разгаре. Не знаю, сколько времени я летал, будто ракета, разгоняемая песнями и, наконец, поплывшая в бесконечном космосе. Где-то там, на моём лице капельки пота, смешавшиеся с запахом одеколона, дают уверенность, что я ещё есть. И я могу воспринимать несущийся на меня поток…

Ко мне опять прикасается кто-то, наверное, Сана, простукивает одеревеневшее тело. Но оно мертво и никак не реагирует. Я даже не могу понять, какую часть тела трогают. А при этом, внутри-снаружи, неизвестные мне органы чувств воспринимают бушующий напор чего-то неописуемого. И я кричу внутри себя: «Что это?! Как это всё понимать?! Что всё это значит?!» Никаких ответов, чистое восприятие, многократно, в миллионы раз превосходящее обычное. И нет этому никакого объяснения и описания.

Не могу вернуться. Все уже начинают собираться, сворачивать матрасы. А я лежу пластом, мысли рассыпаются, как бы меня не закатали вместе с матрасом. Полное безразличие и апатия, тело почти ничего не чувствует. Но когда я слышу точную команду — «Вставай!«, то легко встаю. Могу теперь стоять. Мне говорят, надо идти к машине. «Надо» − хорошее, действенное слово. Иду. Слышу — «Стой, жди» − стою и жду. Ногами я почти не чувствую землю, что мне не мешает стоять. Почти вертикально. Интересно перемещаться в пространстве, реагируя на простые и точные команды. Сам себе говорю: «Сядь», и тут же сажусь. Безразлично, сидеть или стоять, я готов зависнуть в любом положении. Эмоций нет, больше похоже на шок от пережитого. И если бы не дурнота, было бы даже вполне комфортно. Но как-то неудобно блевать прямо на крыльцо дома. Заставил облегчиться себя уже в отеле. Какой-то древесной пыльцой. И то, в основном для того, чтобы вернуть себе хоть какую-то телесную чувствительность. С этой же целью засунул себя в душ. Кажется, будто это некто иной, отрешённый, возится с моим телом. Заваливаюсь в постель, и песни Бенхамина с новой силой вспыхнули у меня в голове. Похоже, церемония продолжается…

Путешествие в Паоян

Тяжело вставать буквально часа через три. Катком раздавленное тело, почти не подчиняется. Любые, самые простые мысли вызывают замешательство и ступор. А нам надо собраться, закупиться едой на двое суток и отплывать на лодке. Восемь утра. Набережная, деловито снующие индейцы. И невозможная жара, уже в такую рань. Мозги, и без того мягкие, плавятся на солнцепёке. Совершенно не понимаю, как можно что-то соображать и закупаться продуктами на рынке. Хорошо, что ребята поняли моё состояние и поручили мне «благородную» задачу — следить за багажом и быть рядом с женщинами. Сижу на корточках, оперевшись о машину, и тупо смотрю на букашку, ползущую у меня под ногами. Вспоминаю вчерашнее. Если давать себе простые и ясные команды, то гораздо легче функционировать. «Бери рюкзаки и подтаскивай их поближе к лодке», — приказываю я себе. Получается. Можно ещё и продукты так перетащить. Постепенно загружаемся в лодку. Но гораздо легче, если кто-то другой мне говорит, что делать. «Развесь гамаки по лодке, ты же умеешь это делать», — говорит мне Сана. Да, я это умел, можно попробовать. Постепенно гамак за гамаком, вовлекаюсь в эту деятельность. А тут и ребята стали помогать. И вот мы уже в гамаках, лодка отчаливает, набирает скорость. Портовая суета и шум отдаляются, появляется прохладный речной ветерок, гамак ритмично раскачивается. Мы мгновенно засыпаем.

К жизни и бодрствованию возвращают самые простые вещи. Правда, в лодке их сделать совсем не просто. Свешиваться за борт, на глазах у всех, чтобы облегчиться, непросто. В данном состоянии это просто невозможно, легче вывалиться за борт. Хотя несколько горстей прохладной воды приводят в себя. О, оказывается, у нас есть очень приличный закуток, предусмотрительно отгороженный покрывалом от глаз. А там такой знакомый и уже родной по церемониям тазик. Молодцы девушки! Они очень нужны, чтобы создавать комфорт и красоту вокруг. На что ещё могут пригодиться женщины, я пока плохо себе представлял. Еда, питье, простые, жизненно функциональные вещи постепенно собирают тело и сознание в одно время и одно место. Я на лодке, раскачиваюсь в гамаке. Вокруг красотища. Великая река Укаяли, то расширяется в своих берегах до нескольких сотен метров, то разбивается на несколько проток. Вода бурая и прохладная. Здорово опустить руку в набегающий поток и вбирать в себя силу и прохладу реки. Правда, уже через несколько минут небольшой участок кожи руки, не защищённый от солнца, начинает нещадно жечь. Полуденное тропическое солнце беспощадно. Вокруг по берегам тянутся бесконечные джунгли.

Вспоминаю, как в Москве, за неделю до отлёта в Перу, видел по интернету видео о путешественниках в Перу. Ребята плыли в лодке по реке, и в камере были отрешённые и утомлённые лица парня и девушки. «Тяжело же им, наверное, было», — подумали мы тогда, глядя на них. Теперь мне понятнее их выражение лиц. Я лежал без мыслей. Пространство и время просто протекали сквозь окна моих пустых глазниц.

Только ближе к вечеру, во время первой и последней остановки на берегу, мне вернулось желание обычной деятельности. Может, в реке и есть пираньи или крокодилы, но мне наплевать. Я прыгнул с лодки в освежающую прохладу реки. Да, жизнь налаживается. Тело моё чувствует себя очень даже хорошо. Чего нельзя сказать о моём уме. Голова пуста. В голову не приходят почти никакие мысли. Разум, до сих пор не оправившись от пережитого вчера на церемонии, тихо притаился где-то в углу и лишь функционально обслуживает потребности моего организма. Попытки порассуждать, как-то осмыслить свой вчерашний опыт закончились, так и начавшись. «Крышка» моя сидит на месте крепко, но вот содержимое моего «чайника» куда-то удалилось и пока не желает возвращаться.

Часам к пяти мы сворачиваем в не очень широкую лагуну и причаливаем к месту назначения. Деревня Паоян, место поселения коренных индейцев племени шипибо, родина Бенхамина. Нас встречают очень тепло и радушно. Толпа людей всех возрастов окружила нас, обнимает и целует всех подряд. Я смущён таким приветствием, силюсь выдавить приветственную улыбку. Местные непривычно горячи на ощупь, глаза светятся здоровьем, тела пышут силой, у всех, без исключения, и у взрослых, и у детей, и у стариков.

Исабель — жена шамана, радушная и очень добрая женщина, радостно, вместе со своими пятью детьми, встретила и разместила нас.

Мы быстро расположились по своим углам, растянули москитные сетки и пошли обратно на реку. Здесь река — это всё, и место для развлечений детворы, и душевая, и прачечная. Она же даёт рыбу и воду. Мы мгновенно взмокли на предзакатной жаре и с радостью окунулись в реку. А буквально через тридцать минут стало стремительно темнеть, и на реку опустился волшебный закат.

Мы заворожено любовались этим зрелищем. Правда, недолго. Москиты дали нам минут двадцать безмятежного созерцания, а затем быстро погнали нас домой на ужин. Как выяснилось, ужин ожидал не только нас. Мы сами тоже были ужином. Москитов у дома оказалось ещё больше, чем у реки. И ничем от них не спасёшься, репелленты их не особо пугают. Спасает только одежда с длинными рукавами и джинсы. Но вокруг такая жара, что всё время стоишь перед выбором, быть съеденным москитами или вспотеть и чуть позже опять-таки быть съеденным. Вот так здесь всё гармонично устроено — ты ешь, и тебя едят. Дом весь в щелях, в москитных сетках прорехи, ничего от них не спасает. Мы выбрались наружу и не пожалели. Всё небо усыпано громадными звёздами. Ни единого облачка, хоть и обещан был сезон дождей. Что-то цепляет, очень глубоко, когда впервые видишь незнакомое звёздное небо южного полушария. Много незнакомых созвездий, всё не так, не на своих привычных местах. Радостно цепляюсь взором за знакомые очертания Пояса Ориона. Сириус сверкает почти в зените. На такой замечательной и красивой ноте завершается наш бесконечный день. Завтра знакомство с местной природой и церемония.

Так легко вставать здесь рано. В доме шамана Панчо, наверняка, собрано много силы. Мы встали отдохнувшими, лёгкими и готовые к новым впечатлениям. Предстоит прогулка на лодке в лагуну и, возможно, знакомство с местными речными розовыми дельфинами. Мы поплыли по узкой протоке, задевая бортами и крышей лодки тростники и пальмы. Каждый раз, после такого, впритирочку прохода, на нас обрушивался водопад муравьёв и жучков. Спасала крыша, на которую многие из нас и выбрались.

Чувствую себя попавшим в телепередачу канала «Дискавери». Очень интересно приспособились здесь к лодкам орлы. Зная, что шум мотора будет вспугивать мелких птиц, они летят на бреющем полёте, несколько впереди лодки, в надежде перехватить испуганную живность. И небезуспешно. К сожалению, в этот раз дельфины не заинтересовались белыми людьми, прыгающими и плавающими в лагуне. Но зато мы вдоволь напрыгались и искупались. И тогда, видя, что плотное знакомство с местной фауной отложилось, Костя, наш проводник, стал нам перечислять разнообразные формы жизни, встречающиеся здесь. Список внушительный — это и анаконды, достигающие восемнадцати метров в длину, и крокодилы, немногим им уступающие, и четырёхметровые выдры. Естественно, пираньи. А ещё маленькие такие рыбёшки, которые норовят заплыть в урину или в анус, и там, напившись крови, застревают. Это очень больно и вынуть их можно только хирургическим путём. Мы все это слушаем уже в лодке, а Костя лениво подгребая руками, продолжает вещать.

— А где всё это водится, — спрашиваем его.

 — Да вот здесь, прямо, вокруг.

 — А что же ты не рассказал нам об этом заранее? — изумляемся мы.

 — Да неохота было плавать в одиночку, — со смехом отвечает Костя.

 — Как же насчёт этих маленьких рыбок, — уточняю я.

 — Да не бойся! Если не писать в реку и плавать в обтягивающих плавках, то шанс минимальный.

 — Но я-то как раз и пописал в реку, может, они во мне, — испуганно говорю.

 — Ну, тогда бы ты сразу почувствовал, — отвечает Костя совершенно уверенным голосом.

После обеда мы, взмокшие от непривычной жары, побежали на реку смывать с себя липкую дневную суету перед вечерней церемонией. На берегу резвилась детвора всех возрастов. Они заражают нас своей непосредственностью. И мы с радостными воплями бросаемся в воду.

Мне, конечно же, захотелось переплыть реку. «Странно, живут на реке, а плавают так себе, далеко от берега не отплывают», — подумал я про местных. Плыву, наслаждаюсь ритмичными гребками и дыханием. Вдруг в голову полезли странные мысли о пираньях, о крокодилах. Вскидываю голову, до противоположного берега совсем чуть-чуть, метров двадцать. «А вот возьму и совершу необычное, возьму и не буду доплывать! Всё время я пытаюсь «отметиться». А сейчас мне всё равно и совершенно незачем ставить «галочку»», — подумалось мне. Да и берег мне совсем не нравится, весь заросший буйной растительностью. Только по возвращении обратно, к нашему берегу, я узнал, что Кати, старшая дочь Исабель, кричала мне, чтобы я не плыл туда. И даже попыталась за мной угнаться, да свернула на полпути, поняв, что не догонит. Там, куда я так стремился, живут крокодилы, и я чуть не угодил к ним в гости. Вот такое у них в деревне интересное соглашение. На этом берегу купаются дети, а на том живут крокодилы. И никто никого не трогает, замечательно! Знакомство с местной фауной в очередной раз благополучно откладывается.

Я собрался пофотографировать местных детишек. Но как только наводил на них объектив, те либо сразу куда-то исчезали, либо, заметив меня, делали важные лица древних истуканов. Тогда я решил их немного обхитрить. Присел и стал с любопытством заглядывать в экранчик видоискателя своего «Sony», благо он отщёлкивается и поворачивается. Это привлекало детей, и они подгядывали через моё плечо. В этот момент я и щёлкал их.

Поразительно, какое в их глазах спокойствие и глубина. Вот бы воскресить в себе такого ребёнка и так смотреть на мир!

Приближается вечер, мы готовимся к церемонии, напяливаем на себя всё, что есть с длинными рукавами, раскладываемся и ждём. Я стараюсь настроиться. Мне так и не удалось осмыслить на уровне ума свой предыдущий опыт. Что-то во мне отказывалось размышлять об этом. «Пусть отлежится, потом», — думал я. Но вот, «потом» уже настало, подходит время новой церемонии. А я не чувствую себя готовым ещё раз на такие подвиги восприятия. Что-то во мне было напугано, вернее, ошеломлено, и я ещё не совсем пришёл в себя. Хотя, куда это, в себя? И что потеряло шелом? Наверное, разум, или более точно подойдёт слово «тональ». Этот термин, взятый из книг Кастанеды, более точно описывает совокупность ума и тела, требующую порядка и описания. Во всем. Мир должен быть таким, какой он есть. Правда, на вопрос: «Каков же он есть, этот мир?» — «тональ» ничего вразумительного ответить не может. А после прошлой церемонии он сжался и слегка уступил бразды правления. Мне же и уступил. «А кто же тогда есть я?».

Мы предпочитаем жить и действовать, не задумываясь о том, кто мы, и кто это живёт, и почему мы действуем так, а не иначе. Мы живём и воспринимаем в рамках неких соглашений, но кто и каким образом установил эти соглашения, совершенно непонятно. Как говорится, есть и всё тут. И конечно есть и другая безмерная часть — «нагуаль». Непознанное и неописуемое. Вот туда-то я как раз и попал в прошлый раз. Точнее, я и на других церемониях уходил в него. Но не до конца, всегда торчал наружу «хвостик» понимания, как обратный билетик к миру порядка. В последний же раз, аяваска и Бенхамин с такой силой толкнули моё восприятие, что я влетел в «нагуаль» со всеми потрохами, правда, растеряв их все по дороге. Осталось только некое неделимое «Я», способное воспринимать невообразимое, но совершенно не способное это интерпретировать.

Смогу ли я в этот раз также глубоко уйти? Насколько я этого хочу? С одной стороны, страшно, буквально на телесном уровне, с другой стороны, что-то внутри меня опять стремится туда, в неизвестность. Могу ли я, хочу ли я? К чёрту, пусть сила сама решает, как быть.

2-я церемония

На церемонию пришло сразу несколько шаманов: Бенхамин со своей женой Антонией и ещё три шамана. Не знаю, что же это будет. Ведь кроме них, ещё с нами Исабель со своим маленьким сыном Панчито, имеющая большой опыт церемоний, и Кати, которая, несмотря на свой небольшой возраст, с детства пьёт аяваску. И проходить будет сессия в доме шамана, в котором всё пропитано духом аяваски, и даже пол расписан ритуальным кругом из узоров шипибо.

Я принял небольшую порцию, меньше чем половину стаканчика, вероятно, всё-таки испугавшись силы прошлого опыта и таким обилием шаманов на церемонии. И прошу у духа аяваски дать мне ответ на вопрос: «Кто я такой? Откуда я пришёл? В чём моё предназначение?».

Вдруг, без каких-либо плавных входов, я «вывернулся» внутрь себя и оказался в состоянии сферического восприятия. Снова, как в прошлый раз, я всем коконом осознаю звуки, объем, свет и цвет, и другие качества окружающего, которым нет приемлемого описания. И тела отдельно нет. Оно присутствует как незначительная часть, где-то на краешке сознания. Пришло изумление: «Как же я мог забыть всё это за одни сутки?! Как можно быть просто человеком, с обычным восприятием и ограниченным умом, когда моё сознание настолько шире и глубже?!» Приходит понимание, что я громадная воспринимающая пустота. Чистое сознание, без плоти и крови, воспринимающее энергии, текущие вокруг и сквозь меня. И я просто был… не знаю, сколько времени.

В какой-то момент меня стало втягивать в сужающийся туннель. Я лечу в нём всё с большим ускорением. И стараюсь запомнить, кто я на самом деле. «Не забывать!» — даю себе команду. «Я» решило воплотиться. Вот сейчас я испытаю рождение себя, возможно, в образе мальчика или девочки, а может животного. «Надо помнить, что я сознание, бесплотный дух, и постараться не забывать об этом в череде предстоящих воплощений», — вторгаются мысли. Бац! Случилось! Но что это? Постепенно до меня доходит, кто я. Разлагающийся труп крысы, раздавленный машиной. На мне чётко отпечатался резиновый след протектора. Тела человеческого я почти не воспринимаю, а вся совокупность моих ощущений настойчиво собирается в образ гниющей и воняющей крысы! Вокруг так красиво поют в несколько голосов такие прекрасные и чистые создания! А я тут лежу и воняю, и порчу всю эту красоту. И ничего не могу поделать. Осознание собственной ничтожности и никчёмности, затхлости собственного Я. И никаких воспоминаний о силе и красоте предыдущего восприятия вселенной. Умом помню, а вернуться туда никак не могу. Лежу, тужусь изменить своё текущее состояние и воняю. Всё больше и больше подключается ум в попытках разрешить такое неприятное положение. И я начинаю воспринимать то, чем я думаю, как совершенно инородное и враждебное нечто, подсаженное на чистый и свободный дух. Этот инородный разум представляется в образе грязно-зелёного спрута, прилепившегося к моей голове. Спрут обхватил своими щупальцами мою голову и позвоночник, присоски внедрились в мою нервную систему, и через них он высасывает энергию и даёт команды. Команды разные, но суть одна: «Забудь!». Забыть, кто я есть на самом деле. Я помню, как летел через туннель и кричал самому себе — «Не забывать!». И забыл, напрочь, как будто и не было ничего. Церемония подходит к концу. Я понимаю, что обрёл смысл и вскоре его потерял. Грусть, одиночество и разочарование.

Как же так! Почему мы так ограничены в этом мире? Почему «тональ» действует как враг, тиранически управляющий восприятием и интерпретацией происходящего. Почему столько грязи и вони внутри меня? Почему я одинок и не могу сливаться в своём восприятии с окружающим миром и другими людьми? Стою в ночи под звёздами среди цикад и москитов и даю звукам и укусам наполнить себя, вернуть оглушённое сознание к действительности. Только какая-то уж больно плоская эта действительность. И комары — заразы, плевать им на мою меланхолию, им и так очень даже вкусно. И только бездонное звёздное небо, полыхающее зарницами, выбивается из моей мрачной картинки. Небу все равно, в печали я или в радости. Оно прекрасно и безгранично само по себе. Хотя нет, прекрасным его делаю я, это в моем сознании небо и звезды обретают смысл и красоту для меня. Я разглядываю незнакомые созвездия, и, постепенно, сумрачное настроение и назойливые москиты уступают место успокоению. «Ну, что же, не знаю, почему и кем так заведено, но пусть будет так, как есть», — соглашаюсь я. Но только где-то в глубине меня затаилось яростное неприятие текущего мироустройства. Временное перемирие, передышка перед следующим рывком. Я должен понять и должен изменить что-то в себе, потому что не смогу я просто так жить, как прежде, в сладком непонимании и забвении своей сути. Хотя, не могу ни за что ручаться. Ведь, может, пройдёт некоторое время, моё состояние изменится, и я забуду и это. Как в старой суфийской притче — «И это пройдёт». И с этой фразой я отправляю себя спать.

Утро. Нам пора возвращаться назад, в Пукальпу. Погружаемся в лодку, уже ставшую нам вторым домом. С нами погружаются Исабель с детьми, Бенхамин, Антония. Привычно располагаемся в гамаках. «Второй сон лучше первого», — решаю я и засыпаю.

После сна мрачное настроение полностью выветрилось. Почему же я был так удручён своим опытом? Ведь я побывал опять в глубинах неизвестного и имел счастье созерцать бесконечность. Не знаю, наверное, потому, что почти ничего об этом не помню. Лишь память о том, что было нечто, а потом этого не стало. Правду говорят: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Вероятно, потребность забывать свои предыдущие состояния встроена в нас для нашего же блага, дабы не «зависать» на прошлых ощущениях, а быть готовым к восприятию текущего момента. Вот только качество и интенсивность прошлого и текущего восприятия кардинально отличаются. В силе аяваски возможно многое, то, что даже и не представляется в обычном состоянии. А стремление удержать момент и окружающий меня мир в обычном состоянии многократно усиливаются. Эта команда встроена в наше естество и блокирует реальное восприятие, подсовывая шаблоны и привычные интересы, этакие ловушки для внимания. Кем эта команда «вшита»? Можно ли её «взломать» или трансформировать. Хакерская терминология лезет в голову, сама становясь шаблоном. Энергия и скорость, необходимые для улавливания «иного» мира захватываются этим Некто вульгарно и по-голливудски небрежно. И есть подозрение, что Некто — это я сам. В ход идёт все, подобно ярмарочному зазывале, моё же сознание подкидывает яркие, рекламные образы, отвлекая и завлекая внимание. Величественный дух парящий, с размаху шлёпнувшийся в грязь. Подходяще, красиво! Приходят образы изгнания из Эдема. Вот только не помню, вкусил ли я яблоко? Нет бы, созерцать красоту вокруг себя! Мысли ходят по кругу. Появляются обиды, разочарования. Неоправданные хочу и могу. Но с другой стороны, вот опять появляются, но действительно, почему мы сами себя водим за нос?!

И, конечно, как следствие такого ограниченного восприятия, возникает чувство одиночества и обречённости. Эго, разум постоянно самоутверждаются и противопоставляют себя окружающему миру. Вообще, размышлять о текущем, о настоящем − невозможно. Можно только о прошлом, да и то, сразу начинают примешиваться оценки своих чувств и действий. А это уж совсем не имеет отношения к реальности происшедшего, ведь я убедился, насколько прочно и быстро забываются настоящие переживания. И вероятнее всего мы помним некие шаблоны, таблички из каталожного списка под названиями «Обида», «Радость», «Победа», «Поражение» и так далее. Страх потерять этот очень важный для нас хлам делает почти невозможным процесс реального восприятия, переживания событий во всей их полноте. Всё «машинное время», вся энергия задействуются на процессы анализа, каталогизации и архивирования приходящей информации. А тем временем жизнь, как река течёт вокруг, и ей все равно внесли ли её в список, сколько мегабайт «весит» вот эта картинка, этот замечательный пейзаж. Мгновение, и она сменилась другой, и далее, и далее. Удержать это невозможно, процессор дымится от перегрева, но все равно не успевает. Ну, а уж под давлением силы аяваски, вся операционная система «виснет» и отказывается работать. Вот тогда-то и начинается реальное восприятие. Значит, для полноценного восприятия надо искать способы «подвешивания» своего компьютера в голове, некую волшебную комбинацию «Ctrl+Alt+Del»?! Да, я пробовал некоторые из них — гурджиевские танцы, походка и бег силы. Результаты были, конечно, не такие впечатляющие, как на церемонии, но весьма ощутимы. Вопрос, зачем нам вообще этот компьютер в голове, для чего у нас разум? Почему он функционирует так, а не иначе? Есть ли в нём польза и смысл? Возможно, смысл в нем есть, но не для нашей, а для чьей-то пользы. А может, он просто неправильно функционирует, или заражён вирусами? Хотелось, чтобы так. Тогда есть надежда найти способы и пути его переустройства и излечения.

Всё, хватит валяться в гамаке, пора проветриться. Солнце перестало нещадно палить и можно уже вылезать на крышу.

Тем временем, вечереет. Мы движемся почти строго на запад. И багряный закат во всей красе разворачивается прямо перед нами.

А потом мы очень удачно заблудились, и у нас появился великолепный шанс лежать на крыше и смотреть, как загораются звёзды.

3-я церемония

Сегодня вечером последняя церемония с Бенхамином. Не знаю почему, но мне страшно ехать. В теле тремор и слабость, тошнота и колики в желудке. Сижу в машине и вспоминаю слова дона Хуана из книг Кастанеды: «Знание по своей природе устрашающе». Но затем мне приходит на ум другая цитата: «Человек идёт к знанию так же, как он идёт на войну − полностью пробуждённый, полный страха, благоговения и безусловной решимости». Со страхом и благоговением у меня всё в порядке, решимости поехать на церемонию мне хватило. Осталось набраться отваги до приезда к дому шамана и решимости принять аяваску. И ещё пришла формула поведения, подаренная мне в предыдущих церемониях бразильскими шаманами: «Доверие, уважение и фермеза». Уважение к силе, входящей в меня, доверие и позволение вести меня в неизвестное, и, наконец, фермеза — мой дух, внутренний стержень. «Когда не остаётся тела, когда исчезает разум, когда не остаётся ничего под напором силы, тогда остаётся только держаться за фермезу», — эти слова стали обретать для меня реальный смысл. Как только мы вошли внутрь дома, я почувствовал, что пространство вокруг меня уже работает. Дух аяваски уже здесь, его не надо ждать, кажется, что я уже принял её внутрь. И очень обрадовался, увидев Исабель. И ещё сегодня с нами на церемонии будут её дети, Федерико и Каролина. Объятия с ней и её детьми, их улыбки и непосредственность принесли облегчение и успокоение.

Как только я сел на матрас, тело стало входить в транс, в состояние, близкое ко входу в узоры. Ну, а когда, неожиданно для себя, сказал, что буду полный стакан, и затем выпил его, весь мандраж как рукой сняло. «Уж если выпил много аяваски, то единственное, что остаётся, так это пройти до конца». Да, «Рубикон» пройден, чего уж теперь, поздно бояться.

Я чувствую себя в джунглях, слышу пение птиц, шорох веток. Открываю глаза, но видение не проходит. Я вижу звёздное небо в просветах пальмовых листьев. Закрываю глаза, видение не меняется. Снова открываю, и понимаю, что картинка джунглей накладывается на помещение, звезды мерцают под крышей. Но что-то не так, я вижу всё это в какой-то странной перспективе, как будто я выглядываю из-под кустов и искоса смотрю наверх. Закрываю глаза и продолжаю созерцать пульсацию звёзд. Я какая-то рептилия, древняя и равнодушная, способная часами сидеть в одном положении и созерцать, не мигая, дыхание ночных джунглей. Тем более, что глаза закрыты. Наверное. Я в этом уже не уверен.

Я всё в тех же джунглях, но уже не ящер, вероятно, какой-то грызун. Я осторожен, и мне страшно. Страх со мной всегда, он помогает мне выжить здесь. Но не в этот раз. С огромной силой аяваска накатывает на меня, и буквально расплющивает моё тело. Я не успел спрятаться, да и как, и куда?! Я чувствую себя внутри гигантской анаконды, и её мышцы проталкивают меня все глубже и глубже. Бесполезно держаться за своё мёртвое, сплющенное тельце. Пусть переваривает. Странное спокойствие в тот момент, когда меня утюжит и скручивает. Волны судорог расходятся от головы по телу, к рукам и ногам. Судороги превращаются в змей. И уже клубок анаконд во мне разглаживает и распрямляет все узлы и зажимы. Нет сил и желания сопротивляться. Остаётся только терпеть, и я отрешённо воспринимаю силу аяваски, вошедшую внутрь меня. Со временем ощущение различия моего тела и змей внутри него исчезло, и я стал сам змеёй. Только, почему-то, с головой петуха. Оцепенение разлилось по всему телу, но моё другое, змеиное тело струится и скользит в неведомом пространстве. Всё давление сконцентрировалось в области шеи, заставляя приподнимать петушиную голову. Красное пульсирующее облако над моей головой формируется в гребень, выпячивается золотисто-красный зоб, вибрирующая энергия вокруг шеи и за ушами превращается в распушённые золотистые перья, переходящие в изумрудное змеевидное тело. «Да я же василиск! Надо же куда занесло», — промелькнула мысль. Глаза открывать не буду на всякий случай.

Новый круг икарос, на два голоса распеваемых шаманами. С новой силой закрутилось вокруг пространство узоров, вовлекая меня в новый водоворот восприятия. Оп! И я в некоем пространстве мыслей. Это похоже на купол, под которым объёмно, в разных местах лежат всевозможные мысли, которые я думал. Они были похожи на тусклые и бесформенные сгустки. Я чем-то прикасался к ним и тогда они засвечивались. Я вспомнил, как Сана рассказывала мне об этом месте. Я зажигал разные мысли, и они становились разноцветными и ярким. Красиво было их расцвечивать и развешивать как ёлочные игрушки под безразмерным куполом. Они такие блестящие, и … бесполезные. Можно так до бесконечности здесь пребывать и развешивать их, разглядывая и лелея, как Кощей свои сокровища. Но это не драгоценности, скорее подделки, безделушки, способные завлечь и поработить своего обладателя. Скучно и неинтересно. Искать в этом хламе что-нибудь стоящее можно долго. Правда, возможно, так ничего толкового я и не найду.

Очень вовремя шаман устроил обход с вдуванием «Agua Florida» и окуриванием табаком. Состояние транса только усилилось и обострилось. Бенхамин и Антония стали петь разные песни одновременно. Они стали двигаться по кругу, садясь рядом с каждым участником, и долго, минут по двадцать-тридцать, петь свои икарос рядом с ним. С разных сторон до меня доносились разные песни, но я совершенно спокойно слышал их обе одновременно. Их голоса собрались в образы двух мышей. Белые и внимательные, они доброжелательно смотрят на меня. Это мышиные короли, появившиеся из сказки о щелкунчике. Они благословляют меня, мышиного принца, и поддерживают. Или это некие сверх-существа в облике мышей. «Надо же, как в фильме «Автостопом по галактике»! Вот они, хозяева земли!«, — со смехом проносится у меня в голове. Эта мысль отбрасывает меня от этих образов, и я почувствовал сильный запах гнили. Запах задворок овощного магазина. А я — новорождённый подкидыш. Только не знаю, человеческий, или мышиный. А может я, вообще, чебурашка. Да, это мне знакомо, это похоже. Лежу между ящиками, смотрю на мир, какой он есть, и жду, пока кто-нибудь не придёт и не подберёт меня. Удивительно, как сознание мгновенно подбрасывает картинку, пытаясь как-то упорядочить и взять под контроль поток восприятия.

Лежу и жду. Нет, уже сижу на своей постели. Я девочка, мне лет восемь. Я одна в большом и красивом доме, сижу у окна и смотрю. Снаружи яркий солнечный день. Мне грустно и одиноко. Я вспоминаю своих родителей. Папа все время занят своими очень важными делами, мама тоже. Братьев и сестёр нет. Снаружи, наверное, интересно, но мне привычней и спокойней сидеть так дома и скучать. Я могу целыми днями смотреть на пробегающие по небу облака, и слушать вопли играющих детей, доносящиеся снаружи. Так, наверное, сидит моя юная душа, взаперти, внутри благоустроенной, но душной и скучной комнаты и боится выйти наружу в яркий и солнечный мир.

В тот момент, когда Бенхамин сидел слева от меня и пел рядом с Саной, справа сидела Антония и пела для кого-то из участников. Оба шамана распевали разные песни, но они удивительным образом согласовывались друг с другом по интенсивности, ритму и гармонии. Я совершенно отчётливо слышал левым ухом Бенхамина, а правым Антонию. Такое слушание совершенно расщепило меня на две половины, и посреди меня стала образовываться некая световая полоса. Она расширялась и уплотнялась. Вдруг некто третий громко подул на меня очищающим дыханием. Но ведь сегодня нет третьего шамана! Так кто же или что это?! Осознание этого вовлекло и полностью включило восприятие моей средней светящейся части, отодвинув звуки песен на периферию. Шаманы были, с одной стороны рядом, а с другой стороны, очень далеко. Свет потек через меня, очищая и обновляя. Мой слух полностью отделился и вовлёкся в слушание икарос. Как это было восхитительно и красиво! Я слушал, и мысленно просил: «Ещё, ещё! Продолжайте! Только не прекращайте свои волшебные песни!» Я понимал, о чём поют птицы в ночном лесу, в каком экстазе находятся они, изъявляя свою радость и любовь Земле. Я слушал двух дивных соловьёв, и чувство благодарности переполняло меня. Я готов был слушать их вечно. Свет, текущий сквозь меня, распрямлял и расщёлкивал суставы. Тело включалось постепенно, от таза к ногам и груди, и далее по рукам и шее стали идти волны силы и радости. Я свободно дышал полной грудью, вздымая грудь в сложном ритме переплетённых звуков икарос. Бытие, цельное и прекрасное переполняло меня. Кошачья гибкость, отрешённость и игривость слились в моем теле. Я − ягуар, лежу на спине и потягиваюсь, играю лапами, купаюсь в свете и звуках. Моя улыбка выражается в кошачьем оскале. Рыком и шумным дыханием сопровождаю льющиеся вокруг меня звуки. Усы топорщатся, по шерсти и мускулам проходят волны удовольствия. В моём состоянии нет никакой человеческой осмысленности, кроме маленького огонька восхищённого наблюдателя, теплящегося где-то в глубине. Есть только тотальная включённость в происходящее и радость от переполняющей меня силы…

Оказывается, Бенхамин уже давно сидит рядом и поёт «для и в меня». И я вторю ему. Нет надобности, стараться петь. Достаточно просто расслабить горло и стараться дышать в такт ритму. И тогда, звуки икарос совершенно органично начинают вытекать изо рта. Песня, как часть меня, присоединяется к голосу шамана, с её помощью мы становимся одним целым. Я сел, так удобнее петь. Тело переполнено вибрирующей силой. Я чувствую вокруг себя присутствие многих людей. Мы сидим в большом кругу, нас много, человек тридцать. Идёт церемония, над нами крыша из звёзд, а пальмы и кусты образуют стены своими тёмными силуэтами. Я узнаю многих, мы все одно целое, древнее племя, единый род. И поем свои песни в экстазе, сливаясь друг с другом и с окружающим миром в одно целое. Наши песни и дыхание сплетаются с ночным пением птиц, стрёкотом цикад и ласковым ветерком. Все вокруг наполнено красотой и смыслом, и нет чего-то более важного или менее. Все мы, люди, лес, животные, ветер, звезды и земля, в равной степени имеем значение и таим в себе бесконечность. Мы равны и нет смысла отделять себя друг от друга и от окружающего. Так будет продолжаться всю ночь, но и потом мы останемся едины…

Постепенно и потихоньку возвращаюсь к восприятию себя отдельно от окружающего мира. Точнее, боль в левом ухе возвращает и фокусирует меня. Я слышу, как поёт Антония, и понимаю, что она своей песней вытаскивает из меня какую-то застарелую болезнь. Боль сформировалась в белесый длинный шип, проходящий сквозь ухо вглубь до самого мозга. Но мне не страшно, я вижу-чувствую, как он постепенно выходит из меня. Так вот как лечат шаманы! Вот как они видят болезни и буквально вытаскивают их! Затем, моя печень попросила внимания. Я обнаружил в ней какие-то мутно-жёлтые инородные нити, будто оставшиеся после операции. Я мысленно проник внутрь и стал вытягивать их из себя. Вытягивание сопровождалось небольшой болью и чувством громадного облегчения. Далее пришла очередь поясницы, слегка застуженной вчера ночью на реке. Остро заболели два нижних «резонатора», энергетические центры у поясницы. Боль превратилась в два грязно-серых шипа, и они стали с песней толчками исторгаться из тела. Я помогал себе руками и дыханием. Антония работала со всеми сразу, но в первую очередь с Костей, массируя и продувая ему спину. Удивительно, насколько многомерно участие шамана в церемонии! Она помогает сразу всем, и непонятно, как ей одновременно удаётся и петь, и выдыхать дым, и втягивать в себя наши болячки.

За стеной залаяли собаки. Я их прекрасно понимал и разделял их мир, сплошь состоящий из чувств и эмоций. Они радостно облаивали нечто чужеродное, находящееся совсем рядом, за стенкой. Вдруг, там же, за домом, раздался кошачий рёв. По звуку, две кошки сцепились или схватили нечто и клубком влетели внутрь. Они прокатились по диагонали через всю комнату в направлении Антонии и далее с грохотом и рёвом вылетели из неё сквозь стену. Прямо между мной и Саной! Это было настолько нереально и внезапно, что по кругу раздался нервный смех. Это не было чем-то личным. Заметили все участники. Я по окончании церемонии специально осмотрел стену и пол рядом с собой. Никаких дырок и щелей, конечно, не обнаружил. Вскоре Антония закончила свою работу. Из её горла с клёкотом стали вырываться весьма жуткие звуки. Она выдыхала их с дымом табака. Но, видать, много в нас дерьма было. Она вышла и с шумом облегчилась, выблёвывая из себя остатки чужеродной энергии. Да, нелегка работа шамана.

А Бенхамин просто неутомим. Он поёт без остановок уже пять или шесть часов кряду. Икарос, подобно океанской волне, то взмывают ввысь, то опускаются почти до шёпота. Церемония подходит к концу, аяваска постепенно отпускает. В этот раз она не разжимает свою мёртвую хватку анаконды, а тихо и спокойно убывает, как вода в отлив. Подходят какие-то местные и тихо подсаживаются к шаману, и он продолжает отпевать уже новых людей. Меня заполнило чувство радости, оздоровления и цельности со своим энерготелом. И благодарности. Пока, на время, я расстался с человеческим одиночеством и обрёл свой животный мир, свою внутреннюю генеалогию. Рептилии, крысы, змеи, птицы и ягуар стоят за мною, и венчает эту цепь древний человек. Я побывал в тех временах и состояниях, когда эго ещё не заперло людей в тюрьму бесчувственности, бессилия и злобы. И состояние единого «Мы» уверенно и спокойно наполняет меня. Совершенно неожиданно в моё безмятежное восприятие вспышками стали прорываться картины какого-то убийства, горя, большого горя. Потеря близкого человека, тоска. Усталость от прожитого, желание спокойного конца. Я открываю глаза. Рядом с Бенхамином сидит старушка, и он поёт ей. Я понимаю, что на меня «сбросились» картинки чужой, трудной жизни. Наши, по большей части, уже собрались и вышли. «Вот как он работает», — подумалось мне. Шаман берет на себя всю тяжесть болезни или горя, и свидетельствует, пребывая рядом. Со-пере-живает, не вовлекаясь. Но, привлекая на помощь весь круг участвующих в церемонии, разгружая и распределяя на всех тяжкий груз. Конечно, на себя он берёт основное бремя, но и мы можем помочь в работе, также, не вовлекаясь, дышать и отпускать негативное. Но сейчас, это не наше дело, нас потихоньку выпроваживают наружу, к звёздам и ночной прохладе. Подхожу к Бенхамину, говорю: «Gracias, muchas gracias!«. Но он почти не здесь и лишь слегка кивает в ответ. Затем подхожу к Антонии, обнимаю ее: «Muchas gracias!». А она лишь хихикает в ответ. Как же можно было выразить им свою благодарность?! И как просто и буднично произошло наше прощание! Я тихо ухожу, а их работа продолжается.

Я лежу в постели, спать не хочется. В голове проплывают мысли, чаще всего сводящиеся к вопросам, на которые у меня пока нет ответов. И, возможно, не будет.

Как получилось, что мы, люди, потеряли свою связь с окружающим? В чём смысл и резон этого?! Ведь жить в единстве легко и радостно. Знание было доступно. Достаточно слиться с чем-нибудь или с кем-нибудь, и понимание сути его наполняло нас. Мы могли быть всем, чем хотели. Птицами летать в небе, сильными кошками рыскать по лесам, носиться беззаботным ветром, либо вечно светить в небесах. На что, на какие блага мы это все променяли? Или это некая утрата, громадная трагедия, случившаяся с нами, настолько страшная, что почти никто не помнит и не говорит об этом. Да, я читал о «летунах», о чужеродном разуме. Но не понимал всей глубины потери, потому, что даже и не знал, а что собственно потерял. Слепому, который не помнит, как он и что видел, нет смысла сожалеть о произошедшем. Тем более в компании таких же, как он. И все в мире говорит о том, что все хорошо, что есть к чему стремиться. Совершенствовать своё я, выбиваться в люди, взбираясь по трупам побеждённых выше и выше. Закон джунглей. Мы все извратили. Закон джунглей совсем другой − единение и гармония с окружающим и текущей везде и во всем силой. Вот каков этот закон на самом деле. А кто же мы в этом мире? Бездушная раковая опухоль, расползшаяся по телу Земли, и пожирающая все и вся! Зачем, мы Земле, почему она нас ещё терпит. Может быть благодаря небольшой горстке истинных людей, любящих свою мать-землю, лечащих и следящих за благополучием окружающего мира, Земля ещё не сбросила нас в небытие, как досадный балласт, ошибку бытия?! И как шаманам удалось сохранить в себе эту гармонию? А может, они вернули её себе, развив заново в себе эти способности? И Земля предоставила для этого все что нужно — растения, учителя-союзники, могут заново научить правильно воспринимать, жить и осознавать. Но можно ли сохранить в себе это состояние? Как это сделать, если память, словно песок сквозь пальцы, ускользает. И то, что казалось таким простым, ясным и очевидным, через несколько минут перестаёт вообще существовать!

А телу хорошо. Оно продолжает дышать и чувствовать, воспринимать и жить, и плевать оно хотело, что ум постепенно просыпается и привычным образом, прикрываясь благородными вопросами, пытается вернуть себе свои позиции. Да, завтра я буду опять в его власти, но ничего, надеюсь, та наглая самоуверенность и представление о себе, как о высшем звене эволюции, не вернутся в той полной мере, что ранее. А впереди новые церемонии и знакомство с ещё одним замечательным шаманом — доном Марселло.

Добавить комментарий