В детстве нас ранят в семье двумя способами: насилием или безразличием. Насилие бывает как активным, когда ребёнка бьют или ранят словами, или пассивным, когда внешне всё ок, и о ребёнке просто так «заботятся»: подменяют все его желания и решения своими из позиции — «я лучше знаю, голоден ты или замёрз«.

В случае с насилием ребёнок регулярно получает сигнал — «ты есть, но ты плохой/лучше б тебя не было». Жить с таким знанием о себе больно, страшно и стыдно. Взросление, пубертат усугубляет неуверенность в себе и заставляют выбрать защиту покрепче. Это может быть агрессия, аутоагрессия или, напротив, старания угодить всем на свете.

Ребёнок холодных родителей дезориентирован, потерян: регулярно своим игнорированием близкие сообщают ему: твоих потребностей нет. Желаний нет. Тебя нет. Далее это приводит полный разлад с собой, невозможность почувствовать не только удовлетворение от жизни — а и в принципе не даёт себя по-настоящему живым.

Мозг, чья задача обеспечить нам выживание, блокирует возможность страдать, наталкиваясь с игнорированием или агрессией близких и своим бессилием. Ребёнок учиться диссоцииации, блокирует связь с собой и своими чувствами.

К сожалению, круг замыкается, как правило, те, с кем мама «пила чай» — потом не замечают за собой того, что по отношению к своим близким дублируют маму.

Что происходит, когда взрослый человек всё ещё страдает от ран, нанесённых родителями? Когда годами не легче на душе?

Он «is absent from the child’s life». Недоступен для своих детей. Недоступен для жизни.

Его внимание всё ещё там, где мамы не было: мама не видела его потребности, а утешала свою мечущуюся тревожность и, как спасение от неё, предпринимала всё новые попытки контролировать хоть что-то.

И наш ребёнок поимеет от нас то же самое: когда нам затревожится, подсознание запустит в релиз автоматическую модель: «Когда людям тревожно, надо насиловать других, хоть немного отпустит на время».

И, размышляя, «как же мне от мамы в детстве тяжело досталось», мы засунем в ребёнка пятую котлетку, не заметив этого. Через 20 лет он скажет — а помнишь, мам, меня котлетками рвало всё время? А мы такие: «Что??? Ха, ха… да не, ты путаешь… я так никогда не делала».

Делала. Просто «was absent». Была без сознания.

Почему же, взрослея, мы не справляется с влиянием насилия, а несём их дальше? Мама (папа, бабушка) заботой или насилием мучает ребёнка. Что происходит, когда ребёнок вырос или просто отлично об этом помнит? Он смотрит туда, куда смотрел в момент мучения. На мучителя. А чего мучитель делал? Правильно. Игнорировал и/или уничтожал потребности и чувства ребёнка.

Когда мы смотрим в своё прошлое мучение через фигуру мучителя (как же так можно, как она так могла со мной), мы вторично игнорируем себя и даём внимание мучителю (да, снова даём ему энергию, так как, где внимание — там и энергия). Когда мы переворачиваемся в позицию мучителя — мы получаем шанс увидеть то, что игнорировалось и обесценивалось. Так наша психика пытается восстановить в правах все наши переживания, все наши чувства.

Пример. Когда я вспоминаю, как папа пичкал едой меня — я смотрю на папу, а не на себя, и я — пострадавшая, так и остаюсь в игноре. Когда я пичкаю сына — он в ответ много чувствует. И я могу видеть чувства. Его. Но мои подавленные из души «срезонируют», завозятся и тоже в той или иной мере станут явными. Я стану немного здоровее, но в ужасе и стыде от своих поступков по отношению к сыну. Или нет — если всё ещё «без сознания».

Разобраться со всем этим, не сбегая в «позитивчик» или нигилизм, сложно. Тем не менее, я желаю всем (кому это нужно) хорошего процесса исцеления.

Добавить комментарий