Искать взаимной эмоциональной связи (здоровой привязанности, дающей чувство защищённости) для всего живого — встроенная автоматическая опция, подарок эволюции. Подробно про то, почему травмируются дети у любящих и в целом адекватных родителей, отдельно напишу — а тут обозначу: мы раним детей потому, что наши раны остались открытыми каким-то определённым образом, и всё ещё болят.

С рождения младенец человека, кота, слона и все прочие склонны в рамках заботы о своём выживании стремиться к развитию. А это значит, нужен тот, кто поможет устранять дискомфорт, защищать и целовать в носик. Они нервничают в разлуке с близким взрослым, но при его возвращении быстро утешаются. Со временем к здоровой привязанности добавится навык саморегуляции, составив необходимый для приятной жизни дуэт. Такие дети, вырастая, видят свои и чужие границы, знают, что опасно/безопасно, где баланс в отношениях.

С 0 до 1,5–2 месяцев мозг не задействует зоны коры, отвечающие за социальное взаимодействие, но с 5–6 недель потихоньку включается способность к общению при помощи мимики, плача, лепета, улыбки, движений ручек и ножек. Мать-Эволюция позаботилась о гормональном способе регуляции ответа взрослого: ничто не предвещало, но вдруг так и хочется затискать, понюхать за ушком, утешить, рассмешить.

До 6–7 месяцев малыш совершенствуется в поддержании контакта с самыми близкими: малышам присущ страх перед незнакомцами. Разлука с родителями вызывает множество переживаний. Формирование психики продолжается ударными темпами, и открывается возможность мыслить. Да, это крошечные мысли крошечной крохи, и мы их не можем узнать достоверно — но они есть. В этом возрасте дети уже способны чувствовать весь спектр эмоций — при полной неспособности их контролировать.

Научившись ползать и ходить, деть становится вашим хвостиком: буквально бдит за вами — источником всех своих благ.

Лет до 2 привязанность и жажда контакта растёт, как и палитра способов получить своё счастье в вашем лице. Если всё было по плану, ребёнок об вас учится понемногу осознавать, и различать эмоции, и даже иногда может сдержать себя.

В возрасте 2–3 лет малышу становится важно ощущение надёжного тыла, уверенность в наличии «своего» хорошего физического и эмоционального места. Природа в рамках долговременной программы развития даёт допуск к осознанию себя личностью, для чего толкает слезть с безопасной мамы и пойти мир изучать, но «мама, ты тут стой, никуда не девайся«. Страх одиночества, отверженности и утраты объекта привязанности в этом возрасте неимоверно велик, но проявляется далеко не так ярко, как в младенчестве. Созрела возможность мозга контролировать эмоциональные проявления, но ещё мало доступна опция вербализации и осознания своих переживаний — и страхи терзают ребёнка неочевидным для близких образом.

К 4–5 годам мозг созрел настолько, что ребёнок способен чувствовать себя хорошо даже в отсутствие родных: он может представить, где и чем они заняты, когда вернутся и что будет дальше. Развивается воображение, которое позже позволит детям ставить цели, представлять результат и стремиться к нему.

Вот это вот всё — про здоровую привязанность. А бывает ещё и травмированная. Тогда — никаких исследований мира, выжить бы.

Усвоив, что никто не придёт и не поможет, что значимый взрослый не восприимчив к их нуждам, пренебрежителен или жесток, дети развивают вместо здорового способа поддерживать привязанность другие:

  • отстранённый, когда детей будто бы не задевает ничего вообще, и они равнодушны к окружающему миру (в то время, как хронически учащённое сердцебиение говорит о постоянном скрытом перевозбуждении и страдании). Это те дети, которые больше склонны быть в школе агрессорами. Взрослея, эти дети не понимают своих и чужих чувств и мотивов, не могут ориентироваться на них для установления удовлетворяющих отношений;
  • тревожный, когда дети чрезмерно эмоционально-негативно проявлены (кричат, дерутся, плачут, жалуются, болеют), но не утешаются надолго ничем. Они чаще других становятся жертвами насмешек и издевательств. Эта модель поведения в социуме сохраняется и во взрослости — им всё время отчего-то тревожно, что очень изматывает и лишает многих приятностей;
  • беспорядочный, когда ребёнок потерян и дезориентирован, не знает, как взаимодействовать с окружающими, не может ни сближаться (как тревожные дети), ни закрыться (как отстранённые), ни даже убежать. Значимые взрослые были для него одновременно единственным источником и ужаса, и выживания. Эти дети часто путают, что для них опасно/безопасно, полностью теряя контакт с собой. Не могут сообщить, чего хотят — даже в мелочах. «Ничего не хочу, не знаю«. Их внутренняя реальность — хаос и безысходность.

Травмируется психика ребёнка, если ранящая ситуация повторяется регулярно или единично, но протяжна во времени и интенсивна.

В норме — ребёнок сначала протестует, зовёт и требует. Если это не даёт эффекта — отчаивается, затихает и ждёт, что кто-то поможет всё равно. Если и это «не склалось» — замыкается и диссоциирует свои переживания: мозг в целях сохранения жизнеспособности блокирует доступ к лобным долям, ребёнку «что воля, что неволя — всё равно», а психика заодно вытесняет воспоминания о пережитом. Контакт с собой и своими потребностями угасает «бонусом». Такому ребёнку может быть не холодно в майке на зимней улице, не радостно в Дисней-парке. Всё это дело сопровождается вынужденными стремительными гормональными всплесками (за истерику отвечает симпатическая нервная система, а за отчаяние — парасимпатическая, переключение требует невидимых, но серьёзных затрат).

На минуточку — активные лобные доли влияют ещё и на возможность сочувствовать, делать выводы, предвидеть последствия, извлекать опыт, и ещё на пару незаметных пустяков — типа воображения (без которого нет стимула действовать или стараться, гипотетический результат не манит, любимый вопрос «а на фига оно мне?», способности радоваться достижениям и заботиться). Невозможно становиться верным образом трактовать как хорошее, так и дурное отношение окружающих, или понять абстрактное задание. Здравствуйте, школьные трудности «вообще без причин».

Так вот. Защищая нас, мозг говорит — «сворачиваем лавочку, больше никто сюда не войдёт. Никто вообще, я сказал: ни печаль — ни радость». Читай — вот тебе шоры на восприятие мира, настороженность по поводу и без, усталость и неудовлетворённость. То есть собака порылась ещё и в том, что раненая привязанность лишает нас возможности фильтровать входящий поток физических и сенсорных ощущений, они все маркируются бдительным мозгом, как потенциально опасные. Вопрос залу: а кто у нас займётся сэлфхармом, потянется к сигарете/рюмке/шприцу, когда перегруз станет уж совсем невыносим, а гулять на улке уже можно одному? Упс.

И вот растёт ребёнок, получивший травму привязанности. И вырастает в подростка, а затем во взрослого дядю или тётю. Мир для них априори опасен, жесток, холоден, не управляем. Хочется достижений и радости, но, увы, сигнал не проходит в блокированные доли коры мозга, и нужные реакции не случаются. Как ни «возьми себя в руки» — разорванная сигнальная сеть не проводит импульс. Лампочка не горит, если ток не доходит до неё, сколько ни щёлкай выключателем. Душа тоскует по близости — и близость случается, но… в качестве «объекта» интуитивно выбирается нечто знакомое. Партнёр, который тоже поранит. И душа запрячется ещё глубже.

Спойлер: это поправимо. Вытесненное, заблокированное в попытках спастись — может быть увидено. Связи могут быть восстановлены. Способы установления привязанности могут быть изменены.

Добавить комментарий