Этот текст не отпускает меня вторую неделю.

Ко мне идут люди, потерявшие самых близких. На телесной группе со мной в паре женщина, тяжело переживающая смерть родственника.

Совпадение? Случайность?

Что-то я не очень верю в простые совпадения. В этой жизни мало что бывает просто так. Небесная канцелярия хорошо выполняет свою работу.

Не так давно я похоронила своего мужа. Молодого совсем, он был моложе меня на несколько лет. Я первый раз в жизни так близко, лицом к лицу, глаза в глаза смотрела в лицо смерти. Я первый раз в жизни сама хоронила настолько близкого человека, везла на заднем сиденье сына, а в багажнике урну с прахом его отца.

И вот, что я понимаю сейчас — человеческое горе и ужас при столкновении со смертью запредельны. Мы в метафорическом смысле оказываемся одной ногой Там, а другой — тут. Как перед порталом в Тот Мир. И наше сознание просто не способно вместить этот поток боли и ужаса. Человек оказывается один на один с Этим.

При том, что в нашей культуре практически отсутствуют ритуалы горевания. Я помню, прошло 2, может, 3 недели после похорон. Я жила тогда пару месяцев у родителей, уложила сына, сидела у окна и беззвучно плакала. В семье моих родителей не принято выражать любые чувства — там я 24/7 должна быть «миссвсёвпорядке». И мама спросила: «Ты чего расстроенная, что-то случилось?». Нет, блин, мама, ничего не случилось! Просто мужика своего похоронила, пацан без отца остался, а так вообще — ничего страшного. «Всёвпорядке».

У меня тогда даже ответить что-либо сил не нашлось. Их просто не было. От слова совсем.

И это при том, что я рационально понимала, что со мной происходит, и с горем работала — и сама, и с помощью коллег: терапия и группа.

И то, что делают окружающие — понятно, что из лучших побуждений и желания не травмировать, на самом деле, только усугубляет переживания.

Стремление обесценить отношения с умершим и тем самым обесценить боль от потери. Когда мне сообщили, что Паша умер, я была с годовалым сыном в мед.центре на ЛФК. Я выронила телефон и просто пыталась осознать сказанное. Инструктор спросила меня, что случилось. Я ответила, кивая на сына: «Его отец умер». Она тут же вцепилась в меня: «А вы жили вместе? Ну-ка, отвечай, жили или нет? Если не жили — так нечего и переживать. И вообще, иди отсюда на выход, нечего мне тут детей пугать!». Без комментариев. Я молча отодрала орущего ребёнка от тренажёра и пошла к выходу. В коридоре пацан залез на руки и начал баловаться, а я ревела в три ручья, ничего не видя вокруг. Слайдами проносились все хорошие моменты, и мне физически было очень больно. Мимо прошла та же инструктор ЛФК со словами: «Ну чего ты опять ревёшь-то тут стоишь? Нечего реветь! На салфетку и иди отсюда».

В обычной жизни я бы, наверное, что-то ответила, но тогда моей задачей было удержать на руках сына и понять, что мне сейчас вообще делать, а меня, фигурально выражаясь, допинывали в живот только за то, что мне больно от смерти близкого человека… и мои слёзы видеть неудобно.

Это так — горе, боль и слёзы другого иногда непереносимы, потому что мы всю жизнь безжалостны сами к себе.

Или бывает так, что с умершим были непростые отношения, например, отец при жизни был жесток или злоупотреблял спиртным, или просто были не очень отношения. И тогда близкие, желая облегчить боль утраты, говорят человеку: «Ну чего ты так убиваешься-то, наоборот, радоваться надо!». На самом деле, это очень жестоко.

Никакие, слышите, никакие сложные отношения с умершим не отменяют боль от потери у его близких!

И это существует параллельно — злость в отношении умершего и огромная боль и горе от его/её смерти. Особенно в отношении родителей и партнёров — там всегда много амбивалентных, часто полярных чувств, и важно разрешить себе их все. Не получится полноценно прожить горе, пребывая в благостной печали.

Самое страшное наступает после похорон. Через 3-4-8 месяцев. Друзья и родственники живут своей жизнью. А ты остаёшься с этим один на один. Мне иногда хочется вслух заорать: «Я что, одна его помню? Мне одной до сих пор больно?».

И даже когда изредка прилетает смс от его самых близких друзей: «Ну как ты?», — я читаю там продолжение: «Ну как ты там без него?». И честно, мне было бы легче, если бы меня спрашивали об этом прямо. Это возможность поделиться переживаниями и воспоминаниями, возможность почувствовать, что ты не одна в этом горе.

Не нужно бояться говорить об умершем с человеком, его потерявшим — и хорошо, если он (она) заплачет — это возможность быть в контакте со своими чувствами и получить вашу поддержку. Просто быть рядом и не пугаться переживаний…

Если человек не проявляет признаков проживания горя в течение 1-3-х недель после события или вообще их не проявляет — мы имеем дело с отложенным и/или непрожитым горем. Это опасное состояние, тем, что бомбанет обязательно — срывами, агрессией, соматикой, депрессией. Если человек рядом с вами потерял близкого и никак не проявляет своё горе — присмотретесь, возможно, ему нужна помощь. Сам он вам об этом не скажет.

Год. В среднем активная «работа» горя от смерти близкого занимает год. Это не означает, что человеку перестанет быть больно — невозможно перестать чувствовать боль от потери.

Но при этом будут найдены новые смыслы, перестроена социальная сторона жизни, и человек адаптируется к тому, что периодически ему нужно «побыть с Этим» и отпустить боль.

Близость смерти — очень серьёзный экзамен. На жизнь. На то, что на самом деле важно.

Эти запредельные переживания неизбежно меняют человека. Делят жизнь на до и после. Уходит всё наносное. Наряду с проживанием горя и ужаса смерти, как никогда раньше, начинаешь ценить жизнь, радоваться дуновению ветра на коже, тому, что можешь плакать, что можешь изменить в этой жизни всё, пока ты живой…

«Попрощаться с чем-то или кем-то — не значит забыть. Это значит принять необратимость случившегося и вынести из него лучшее. Чтобы жить дальше». М.Р. Травкова.

P.S.:

Если бы ты был живой, я бы хотела тебя обнять… Но ты, ты сейчас далеко, и тебе дарят звёзды свою нежность…

Добавить комментарий