Или он псих, или психологи преувеличивают своё понимание человеческой психики. Процентов двадцать понимают, а остальное… Потёмки и психоаналитическая яма. Гаденькая неопределённость, как сейчас модно. Может, то, что с ним случилось в последние месяцы — последствия Вируса? Вирусу не жалко, он готов стать причинностью любых загадочных явлений.

Однако после карантина привычная жизнь своё отвоевала, и психолог вернулся в любимый офис на Смоленке, чему был очень рад. Трёхмерные клиенты, с руками и ногами радовали до слёз. Он смертельно устал от онлайна. Коллеги два месяца ожесточённо спорили в сетях о терапии в онлайне. Профанация или творческая адаптация? Есть контакт — нет контакта? Что делать с телом, и как работать с травмой? Спор об истине вышел жаркий, фейсбук пучило от злости и полярностей. Работы тем временем только прибавилось. В психоаналитической яме оказалась большая часть населения, которому наплевать на споры психотерапевтов. Многие решили немедленно развестись, некоторые боялись умереть, большинство вынуждены были остановиться и посмотреть на себя пристально, без спасительной суеты. От себя стало не отвертеться.

Саша Косулин энергично крутит руль, ища парковку. Около офиса есть несколько бесплатных мест, но их не поймать. После трёх накрученных кругов он паркуется за шлагбаумом типографии. Охранники типографии вышли на новый уровень сервисной коррупции и деньги за нелегальную парковку получают переводом на карту, а также присылают по вотс апу поздравления на 23 февраля и Рождество. Москва двадцатых — королева сервиса. Он поднимается по лестнице, задерживается взглядом на соседнем офисе, в котором пожилой рокер даёт уроки игры на гитаре. Дверь открыта, и он видит перебирающих струны учителя и его ученицу — лохматого подростка невнятного пола, фанатеющего от рок-кумиров родителей. Психолог улыбается и заходит в офис.

Понедельник — приёмный день. Семь рабочих часов. В начале новый клиент Тимофей Михайлов от Гали Донецкой. Запись сделана ещё три недели назад по смс. Смутно знакомое имя и аватарка, может, он уже когда-то приходил? Клиенты, которые заходят на разок, запоминаются редко, зато при следующем посещении сразу вспоминаются, неважно, сколько лет прошло. Память у психолога прекрасная.

Любимая работа ждёт, и вот уже новый клиент спрашивает код домофона. Косулин пишет номер, хотя уже отправлял его в стандартной установочной смс-ке. Есть такие растерянные люди, которые легко путаются в трёх дверях. Психолог идёт навстречу и, открыв дверь, сталкивается с клиентом нос к носу.

— Однако, вы быстрый! — удивился психолог. Он только-только отправил код домофона, а Тимофей уже стоит перед его кабинетом на четвёртом этаже.

— Да, могу, когда захочу, — соглашается высокий темноволосый мужчина средних лет. Его изящное лицо с тонко прорисованными чертами на фоне чёрной дублёнки кажется бледным и безжизненным.

Косулин приглашает его в кабинет. Тимофей быстро устраивается на диване, не снимая дубленку.

— Вам холодно? — удивляется Косулин. В кабинете очевидно тепло.

— Да, прохладно. — Тимофей поёживается и остаётся в одежде.

— Вы от Галины Донецкой, верно? — Косулин предпочитал клиентов по рекомендации.

— Да, верно. Меня зовут Тимофей, когда-то я был с Галей близко знаком, и она порекомендовала вас как отличного специалиста по сложным и… эмм… необычным ситуациям.

— Вы как раз в такой? — подбодрил Косулин. Под необычными ситуациями его клиенты обычно подразумевали то, что они сходят или уже сошли с ума.

— Да, я в очень необычной ситуации и беспокоюсь, что вы мне не поверите. Больно уж странно то, что я собираюсь рассказать.

В Косулине зашевелилось профессиональное любопытство — клиент предварил свою историю многообещающим анонсом. И нет, он никогда не видел Тимофея раньше.

— Видите ли, я — мёртв, — сказал Тимофей, аккуратно заглядывая Косулину в глаза, явно опасаясь его реакции.

— В каком смысле «мертвы»? — не менее осторожно поинтересовался психолог.

— Я умер уже довольно давно. Точно не могу сказать, когда. Сейчас время для меня — очень сложная категория. Чтобы понять, во сколько у нас сегодня встреча, мне пришлось несколько раз спросить у прохожих. По часам и телефону я не ориентируюсь. Один доктор объяснил мне, что у меня специфический вид агнозии, которую невозможно вылечить, — Тимофей замолчал, явно расстроенный воспоминанием о встрече с доктором.

— Значит, если я скажу, что у нас есть один час, вам это ни о чём не скажет?

Тимофей пожал плечами.

— Скорее всего нет, поэтому вы сами скажите, когда время закончится.

Косулин поник и откинулся на кресле. Внутри медленно растекалась пустота. Он представил себя мёртвым человеком, забывшим ход времени. И неожиданно для себя сказал:

— Видимо, вам очень грустно быть мёртвым.

— Да, быть мёртвым — грустно. Вы правильно заметили, — Тимофей посмотрел на Косулина с благодарностью. — А ещё — утомительно…

— Ни за что бы не подумал, — удивился Косулин. — Утомительно?

— Да, — подтвердил Тимофей. — Я очень устал, устал думать о своей прошедшей жизни. Очень неудачной жизни. Обыкновенной, суетной, банальной и не имеющей никакой ценности. Так себе жизнь, одним словом, на троечку, — Тимофей встал с кожаного дивана и начал глазами искать стаканчик для воды.

Косулин вскочил и подал стаканчик. Его опять распирало от любопытства. Ещё ни один клиент в его практике не утверждал так убедительно, что он мёртв. Как странно. Что это, если не бред? Опухоль? Отравление? Наркотики? Депрессия с дереализацией?

Тимофей вернулся к дивану, привычным движением скинул туфли и прилёг, заложив руки за голову. Бровь Косулина медленно поползла вверх: поведение клиента явно намекало на частые сеансы у психоаналитика, укладывающего пациента на кушетку.

— Вы раньше проходили психоаналитическую терапию? — поинтересовался Косулин. Его пациенты редко ложились на диван, а зря: лёжа проще говорить «из души», как будто становишься маленьким и немного больным. А кто-то сидит рядом и слушает про все твои невзгоды. Защиты слабеют, и удаётся отвлечься от роли взрослого человека. Здорово отдыхаешь.

— Проходил. Около года. Но потом внезапно умер и не закончил.

— Я понял. Что же вы хотите от меня? Вы могли бы вернуться к своему старому терапевту.

Так уж заведено у психологов — не радоваться тому, что к тебе пришёл чужой клиент, а предположить, что отношения не закончены, а терапия прервана. Иногда следует помочь вернуться и продолжить терапию вместо того, чтобы начинать заново.

— Нет, к старому я не могу. Она знает, что я умер. Что я хочу от вас? Это очень хороший вопрос. Я думал, вы сразу направите меня к психиатру, подумаете, что я сумасшедший. Но я никогда не был сумасшедшим. Я просто умер и не могу успокоиться. Ну, вы, наверное, слышали… мёртвые хотят покоя, а у меня сплошное беспокойство. Меня это пугает! Понимаете? — Тимофей привстал на локтях. Показалось, что лёгкий румянец заиграл на его лице. Но то была всего лишь тень от занавески.

— Да. Я могу это понять. В жизни ведь то же самое — иногда хочется просто покоя! И определённости. Особенно определённости. — Косулин запнулся. Он удивился созвучию со своими тревожными мыслями, так и не додуманными с утра. Помолчав немного, продолжил:

— Полный покой — это смерть, в жизни покоя не видать, так хоть после смерти. Как награда! Нирвана, отключка, чёрное ничего, прелести Вальхаллы, одесную Отца — все они обещают что-то и покой в придачу! А если покоя нет — на вашем месте я был бы страшно возмущён и разочарован, даже обижен! Мало того, что вы умерли внезапно, прервали терапию… — тут Косулин позволил себе усмехнуться. — Всё же незаконченная терапия в масштабах целой жизни не кажется мне таким уж страшным событием, хотя…

Тимофей был первым клиентом-мертвецом в его практике, но Косулин прекрасно понимал его состояние. Дальше — больше: мало ему неожиданных «скачков» в своих клиентов, этих психических завихрений, о которых не писали ни в одном учебнике, а теперь ещё и мертвецы. Зато какая клиентская база!

Тимофей слушал Косулина и благодарно кивал. На его белом худом лице, сменяя друг друга, появлялись то возмущение, то обида и разочарование.

— Наверное, вы уже многое перепробовали, раз умерли давно? Когда, кстати, и от чего?

Тимофей развёл руками и пожал плечами: с ощущением времени после смерти стало хуже некуда.

— А, ну да, простите. Эта наша привязанность к датам, к биографии… Ну так, чисто для понимания: до или после Вируса? Может, во время? — психолог спросил и перестал дышать. Вирус узурпировал всё страшное в смерти, украл все кошмары и ужасы, установил монополию на всей планете, оставив всем иным причинам смерти скромное и скучное место. Даже говорить с человеком, которого убил Вирус, казалось рискованным.

Тимофей задумчиво поднял брови и непонимающе взглянул на психолога.

— От Вируса? Вряд ли. В этом было бы хоть что-то необычное. Нет, я умер в обычной аварии, нелепо и случайно. Раз-два, и на том свете, без всякой подготовки! Прямо скажем, я до сих пор в шоке. Надеялся жить долго, спортом занимался и питался правильно. Уж лучше Вирус.

Теперь Косулин задумчиво слушал Тимофея. Конечно, на вкус и цвет товарищей нет, как говорится, но предпочтение смерти от Вируса не казалось ему убедительным. Он точно не хотел бы такого конца, более того, не видел в нём ничего героического, о чём и решил сообщить клиенту. Они даже поспорили немного, какая из преждевременных смертей была бы более стыдная. Пришли к выводу, что для мужчины — любая, если только не на священной войне. Потом решили, что дело вообще не в смерти, а в том, что нет покоя. Тимофей продолжал рассказывать:

— Я испробовал многое. При жизни я был человеком действия. Навестил свою могилу. И, знаете, мне это вообще нисколечко не помогло! Ну вот ни капельки! И кладбище дурацкое, и могила… Не уютная. Посадил бархотки, лучше не стало. Я не хотел, чтобы меня закапывали в землю. Всю жизнь этого боялся, но никому не говорил. Меня бы устроила кремация, и чтобы прах развеяли, так, знаете ли, экологично и для моей никчёмной жизни более подходяще. Никаких следов. А так осталась никчёмная могила…

Косулин соглашался, новые московские кладбища вызывали отвращение, видимо, их тоже надо долго обживать. Заинтересовался, почему бархотки? Выяснилось, что их продавали перед кладбищем, да и нравились они Тимофею, он любил оранжевое.

— Тимофей, вы с кем-нибудь общались из близких? С вашей семьёй, с теми, кого вы любили?

— Нет, конечно…

Он сел на диване и отвернулся от Косулина.

— Но почему?! — Косулину казалось самым логичным пообщаться со своими близкими, с теми, кого ты любил. Примерил на себя ситуацию и подумал, что поступил бы именно так. «Ага, попёрся бы к Лиде? — тут же срезонировал Внутренний критик. — Ли-и-ида! Я так любил тебя! Простиии! И костюм привидения для пущей убедительности».

«Идея совершенно дурацкая. А что же делать?»- подумал он и растерянно взглянул на Тимофея.

— Ну вот, вы и поняли. Делать нечего. Не хочу их пугать, чтобы они видели меня в таком виде. Живое должно быть отделено от мёртвого. Это закон.

— И всё-таки вы здесь, — подытожил Косулин. — Кстати, прошло тридцать минут.

Тимофей кивнул, инстинктивно взглянул на часы, сдвинул брови и решил спросить по-деловому:

— Да, я здесь. Вы — психолог, специалист по необычным ситуациям. Ваша консультация стоит немало. Как мне обрести покой? Что на эту тему думает наука?

— Наука на вашу тему, боюсь, не думает… Никакой терапии умерших не существует. Вот если бы вы были живы… С точки зрения гештальт-терапии, у вас типичная незавершённая ситуация. Шоковая травма. Вы умерли внезапно, не завершив дела и важные отношения. Надо придумать, как это сделать. Вы со всеми попрощаетесь, скажете, что у вас там на душе, за душой и так далее. Честно, раз уж вы всё равно умерли, какая теперь разница? Можно ничего не стесняться.

Косулин помолчал немного и продолжил:

— С точки зрения некоторых психоаналитических теорий, в вас явно избыток Танатоса, вы уже и мёртвый, и на кладбище были, и могила банальная вам не понравилась. А где Эрос? Где любовь? Надо уравновесить Танатос Эросом, думаю, в ваших обстоятельствах этого будет достаточно… Было же в вашей жизни что-то хорошее: любовь, удачи?

Тимофей внимательно слушал, кивал и просил психолога продолжать. Психолог всё больше воодушевлялся. Задачка оказалась творческой. Он почесал бороду и продолжил:

— Что ещё думает наука? Когнитивная терапия может помочь, но позже. Можно записывать ваши мысли о ничтожности прожитой жизни, отслеживать, в какой момент они появляются, нарушают покой. Также перспективна работа с частями вашей личности — наверняка какая-то ваша часть прожитой жизнью вполне довольна и гордится ей, можно собрать внутренний Совет Директоров или Милосердный Суд и решить на нём, заслужили вы покой или нет.

У Косулина разыгралась фантазия, он хотел ещё рассказать про психодраматические техники и экзистенциальный анализ. У Тимофея слегка закружилась голова от многообразия вариантов, и вдруг он понял, что времени осталось мало. Стало теплее, он снял дублёнку и нагнулся всем телом к Косулину.

— Так, я понял. Мне понравилось про Совет Директоров и Милосердный Суд, а также про завершение отношений, я ведь даже завещание не оставил. Про любовь тоже… Я готов! Как это сделать? У нас осталось меньше тридцати минут, — в голосе появилась прижизненная его деловитость и стремительность. Сразу видно: человек действия.

И тут Косулина озарило! Старые-добрые терапевтические письма. Помогают в самых безнадёжных ситуациях. Когда адресат их никогда не прочтёт.

— Слушайте, есть способ: напишите всем, кому важно, письма, терапевтические письма. Выскажите всё, что не успели. Признайтесь в том, что не даёт покоя. Выразите чувства, наконец. Это должно помочь. Теоретически, вы даже можете их отправить, хотя обычно так не делают. Но написать вы можете их прямо сейчас! Согласны?

Тимофей кивнул, писать письма — самое простое из всего, предложенного наукой.

Косулин пододвинул к Тимофею столик и дал бумагу с ручкой. К удивлению психолога, Тимофей не раздумывая, сразу начал писать.

Косулину захотелось выйти из кабинета, и он не стал задерживаться.

Вышел в коридор, попил воды и вдруг подумал, что так и не поставил клиенту диагноз, что надо бы дать ему контакты психиатра и найти грамотного невролога, а это всегда проблематично. Потом представил, что он войдёт в кабинет, а Тимофея там нет. И тогда уже психиатр понадобится самому Косулину. Он быстро отмёл эту мысль, поскольку вряд ли сможет рассказать кому-то из коллег, что к нему приходил за консультацией мёртвый клиент. Ну, разве что книжку напишет на пенсии.

Спустя двадцать минут Косулин вернулся в кабинет. Тимофей написал четыре коротких письма: брату, бывшей жене, сыну и любимой женщине.

— Вот, готово. Я уложился в ваше время. — Он перебирал письма в руках, вглядывался в них, улыбался. — Мне понравилось писать, и стало легче.

Он встал, за окном почти стемнело, тени от занавески стали глубже, и лицо его не казалось уже таким мертвенным, скорее благородным и чуть несовременным. Письма аккуратно сложил и положил в карман.

— Спасибо большое. А на карту перечислить деньги за консультацию можно? По номеру телефона? — Тимофей открыл в телефоне мобильный банк.

— Я рад, что вам удалось написать письма. И не одно! Придёте ещё раз — можем с ними поработать. У науки есть для вас варианты. Насчёт денег — да, пожалуйста, можно на карту, я плачу с них налоги. А разве у вас остался мобильный банк? После смерти можно как-то оставить деньги в мобильном банке? — Косулин был поражён.

— Да, — хитро улыбнулся Тимофей. — Есть у меня спрятанные счета, которые ещё не скоро найдут. Хоть к чему-то успел подготовиться, — он коротко усмехнулся, а глаза стали хитрыми и очень живыми.

— Спасибо вам большое. Я, может быть, приду ещё, если получится.

— Да, пожалуйста, запись за две недели. О времени я вам напомню, не проблема.

Тимофей застегнул чёрную дублёнку, поднял воротник, пожал психологу руку и вышел из кабинета.

За дверью ждала своего приёма яркая девушка в короткой юбке. Она встала и улыбнулась Тимофею. Он тоже улыбнулся, рассматривая её ноги. Во всё бедро красовалась впечатляющая татуировка женского лица. Это было лицо её матери.

Добавить комментарий